//baza.vgd.ru/3/81533/ ru //baza.vgd.ru/3/81533/p275900.htm#pp275900 //baza.vgd.ru/3/81533/p275900.htm#pp275900 А кругом все гудело, как на ярмарке. Особенно громко было посреди кладбища, где под старым раскидистым ясенем разместилась многочисленная компания сельских богачей. Здесь, видимо, хорошо «помянули» всех своих родственников-покойников, потому что в шумной беседе принимали участие все без исключения. Каждый, перебивая друг друга, пытался что-то доказать, рассказать о чем-то интересном и, по его мнению, самое важное. Здесь же кружок женщин, слушая рассказы низенькой черноволосой девицы, хохотали, аж за бока брались. Там двое сватов, отойдя от компании, стали в стороне, чтобы поделиться какой-то важной тайной.<br />Ритмично покачиваясь и выдыхая один другому прямо в лицо тяжелый воздух со специфическим запахом водочного перегара и Прокисшие пищи, они тихо о чем-то разговаривали. А вот два великана сцепились и ссорятся за что-то. К ним вмешался третий, подошли женщины ... залящало вокруг еще громче. В ту же минуту, взлетев высоко над всем многоголосым шумом, чей-то тоненький и чистенький голос бодро вывел: «Посеяла огурчики» ...<br />Опытным глазом взглянул поп вокруг и, убедившись, что остались могилы только бедняков (из них много не потянешь!), Приказал старосте объявить, чтобы все сходились в одно место и показал пальцем на одну из могил. - Здесь вместе всех и отправим! - Сказал поп.<br />Все было снесено, положено, поставлены в одном месте и стал поп править последнюю панихиду. Сюда сошлись все те, кто ждал до сих пор. Подошла и вдова с девочкой. Трос сироток тоже и перенесли сюда хлеб и, склонившись, стояли, слушая службу. Как только же поп зачитал имена их отца и матери - заплакали вслух девочки. С их глаз брызнули и упали на землю чистые слезы, которыми были и они чистыми, невинными детьми. Заплакал и мальчик, скривив рот и вытирая кулаком слезы. Оплакивая родителей, они хорошо понимали, как тяжело будет им одиноким и беззащитным в жизни.<br />Служба закончилась. Староста с пономарем, наполнив мешки и корзины, направились, согнувшись, к колокольне. Сюда же подошел и поп с дьяконом.<br />Заперев колокольню на колодки и положив ключ в карман, поп приказал диакону и старости прийти сюда, когда смеркатиме, - сам же заковылял домой, слегка опираясь на длинный посох. А кругом - все «поминали».<br /><br />VIII<br />Начало XX века ознаменовалось новым переделом сушкивських земель. Причиной этого были те большие изменения в политической и хозяйственной жизни, которые происходили в то время в стране. Капитализм в России перерастал в империализм. При наличии крепостнических пережитков были царское самодержавие и помещичье землевладение. Они и были тем тормозом, задерживало быстрое развитие империализма.<br />В. И. Ленин указывал, что в России в этот период сочетались «... отсталое землевладение, дикая деревня - самый передовой промышленный и финансовый капитализм »(В.И.Ленин, Сочинения, т. 13, стор.390). Следовательно, необходимо было уничтожить помещичью земельную собственность и царизм как опору помещичьего землевладения. Поэтому аграрный (земельный) вопрос устойчивое центральным вопросом русской буржуазно-демократической революции, тогда нарастала. Правящая верхушка теперь стала создавать себе опоры в лице кулаков. Медленно готовя аграрную реформу, царское правительство решило путем разрушения общины расколоть крестьянство и выделить из него слой наиболее обеспеченных земельных собственников-кулаков - хуторян, которые верно защищали неприкосновенность частной собственности на землю и непреклонность царской монархии.<br /> Alex473 Thu, 13 Jun 2013 22:34:12 +0400 //baza.vgd.ru/3/81533/p275899.htm#pp275899 //baza.vgd.ru/3/81533/p275899.htm#pp275899 Церковный староста избирался от зажиточной части крестьян и не имел крайней потребности в доходах от церкви. Однако, он никогда не проходил мимо возможности различными способами потянуть на свою сторону то, что можно было.<br />Пономарь был «погородником». Рабочей скота он не имел. Жил в низенькой старой избушке с перекошенными и потемневшими окнами, грустно смотрели через дорогу на богатое поповское двор.<br />Проскурня была вдовой. Рассказывали, что ее покойный муж работал где-то учителем грамоты, но бедный так искренне любил водочку, что она его за то и отправила на тот свет. Тогда вдова и прибыла в Сушки, упросила попа, чтобы он похлопотал о ее назначении, и вскоре приступила к выполнению несложных Проскурня обязанностей.<br />Несколько дней в году были особенно прибыльные для церковного причта. Среди них наиболее выделялся день «провод», всегда праздновался в понедельник после пасхальной недели. По сей день на кладбище руками неутомимых женщин всегда приводилась соответствующая чистота. Накануне шло усиленное приготовления и также и по домам: пекли хлеб и мясо, варили и красили яйца, разрисовывали писанки. И когда наступало утро, бушевали со всех улиц села деды, бабы и женщины, направляясь к кладбищу, которое было рядом с церковью. Шли с каждого дома, потому что не было такой семьи, с которой бы кто-нибудь не умер. Женщины, которые были нагружены узлами и корзинами, шли поспешно, перебрасываясь словами друг с другом. Мужчины же шагали важно с приятным предчувствием и удовольствием с того, что карманы каждого была «кварта» водки.<br />Войдя через калитку на кладбище, расходились в могил своих родственников. Женщины застилали могилы белыми скатертями и ставили на них принесенную еду. Потом сами садились рядом и ждали. Устанавливалась какая-то торжественная тишина. Каждый о чем-то думал, вспоминал прошлое, воссоздавал в памяти знакомые, родные и дорогие образы. Даже разговаривали вполголоса. Только более нетерпеливые отходили на сторону до забора и там, закуривая, начинали шуметь. А люди все шли и шли ...<br />Вот вошла молодая вдова с девочкой и направилась к могилке своего мужа. Подошла, посмотрела на крест, на могилу и ... заплакала. Очень медленно и робко оглядываясь, на обе стороны, вошли через калитку трое детей: две девочки и мальчик. Старшей было не больше лет пятнадцати. Девочки, как и все женщины, тоже несли что-то, завязаны в белых платках. Пробираясь извилистой между могилами тропинке, они дошли почти до конца кладбища и там все трое нерешительно остановились. Перед ними были две одинаковые свежие могилы. Это могилы их отца и матери. Не прошло еще и полгода, как страшная болезнь почти одновременно положила их здесь, отняв от родных детей. Теперь они и пришли навестить своих родителей. Все трое стояли молча, опустив головы. Тяжелая тоска как обручем сжимала им грудь, сковывала их движения, выжимала слезы из глаз. Дрожащими руками развязала старшая узел и вынула две чистенькие скатерти. Ровненько расправляя их, она застилала могилы, поставила по мисочке с яичками и положила по три хлеба на каждого. Меньшие сели рядом на земле, а она, молчаливая, продолжала стоять в глубокой задумчивости.<br />Наконец, шелестом пронеслось по кладбищу: «Идут», «Идут». Все повернули головы к выходу. Там, в направлении от церкви, один за другим медленно шли: поп - в черной ризе с книгой, диакон - с епитрахилью и кадильницу, староста - с мешками и корзиной.<br />Поп - отец Адам - был старенький, хромой, низенький старичок с длинной, седой и лохматой бородой, с колючими глазами и родимым черным пятном у толстого носа. Диакон - бывший послушник Житомирской архиерейской церкви - наоборот, был высокий, худой, длинноволосый, с рижою и узкой, как у козла, бородкой.<br />Церковный староста - дюжий мужик, лет 45, с круглой черной бородой и длинноватыми волосами, подстриженные было под горшок.<br />Как только они приблизились к калитке, навстречу направилось несколько богачей, стали приглашать попа подойти и отправить молебен сначала на могилах их родственников. Поп одобрительно кивнул головой и, минуя многие могилы бедняков, последовал за ними. И началось ... От одной до второй могилы переходит поп с притчами и певчими, правит, за которую получает от мирян деньги, что мгновенно исчезают в огромном кармане поповского подрясника. А староста вслед загребает все, над чем правилась служба. В его руки переходит хлеб, сало, яйца, колбасы, мед, пояса и калачи, которыми он наполняет мешки и коньки. Все это быстро относится в колокольню и еще быстрее возвращается назад, чтобы снова наполнять.<br />Отправив службу над могилами более знатных покойников, поп остановился, осматривая кладбище. Тогда сразу к нему подбежали несколько человек с просьбой перекусить около них чего-либо. Услышав это, диакон жалобно улыбался, что, взглянув на него, можно было догадаться, с каким нетерпением он ждал этой минуты. Выпив по рюмке и подкрепившись разнообразными закусками, «братия» вновь приступила к своему делу. Нужно было спеть, потому ожидало них еще много народа. Ведь никто не сядет есть, пока не отправится над могилой служба.<br />Работа пошла теперь веселее. Многое в молитвах начал укорачивать поп, в свою очередь прямо поспевал диакон с хором. Так уже посещено большую часть могил, у которых теперь уже полновластно и шумно хозяйничали женщины. Они вынимали из корзин посуду, закуску, рюмки и, сплотившись по три-четыре семьи, начинали «поминать». С каждым разом разговор становился громче, вспоминали и рассказывали о покойниках-родственников, заводили божественных песен, некоторые рассказывал о чем-то смешном, а седобородые деды, которые оказались наиболее захмелевшими, обнимаясь друг с другом, плакали и клялись в вечной дружбе.<br />Полдень над кладбищем стоял уже большой шум и говор. Все были так увлечены «поминанием», что даже не замечали, как, по-весеннему улыбкой радовалась природа. Ласковое солнышко, нежно касаясь своим теплом поверхности пробуждало к жизни все спящее. Из-под прошлогоднего потемневшего листья везде пробивалась зелеными иглами трава, вверху летали бабочки, в воздухе пахло нагретой землей и раскрытыми почками деревьев, а рядом над полями лилась журчащая песня жаворонка. А староста все носил и носил ... Его уже несколько раз приглашали и угощали, поэтому, неся очередного мешка или корзины к колокольне, он теперь уже заметно покачивался, наступая сапогами на ноги женщинам сидели между могилами. К счастью, откуда-то вынырнул пьяный пономарь, которого староста тут же завербовал к себе на помощь. Теперь вдвоем справляться было легче.<br /> Alex473 Thu, 13 Jun 2013 22:33:36 +0400 //baza.vgd.ru/3/81533/p275898.htm#pp275898 //baza.vgd.ru/3/81533/p275898.htm#pp275898 Средний сын Костя служил в армии. Время от времени он наведывался к родителям и показывался на селе в полной форме улана. На нем был черный мундир с желтым нагрудником, черные брюки с желтыми кантами и блестящие сапоги со шпорами. На голове находилась высокая, лакированная кожаная шапка с белым конским стоячим вверх хвостом. Собой он был по-военному стройный, чистым, с закрученными небольшими усиками. От него всегда пахло мылом. Когда он в праздничный день выходил на улицу, то со всех концов села совпадало по меньшей мере сорок крестьянских детей, везде его сопровождали. Эти дети, с грязными носами и черными от грязи ногами, которые были в основном одеты в длинные холщовые рубахи, бежали сзади по бокам, забегали вперед, присматриваясь к необычному наряду. И часто можно было слышать, как такой чумазый карапуз, толкая локтем в бок старшую от себя девочку, говорил:<br />- Бацис? Вот это господин!<br />Однажды этот господин так стукнул Нискэ своего сапога в зад вопросительно-интересной девочке, и, перекрутившись в воздухе, покачалась по дороге, - и это только за то, что она случайно коснулась его мундира.<br />Молодым сыном был Владик. Отмечался он тем, что был очень тупым к обучению. Хоть он и учился в нескольких школах, но ни ему не удалось закончили. Во время пребывания в Барашивський двухклассной школе ему трудно было усвоить географическую карту. На все вопросы учителя он всегда упорно молчал а на перемене подходил к ученикам и спросил у них, почему это на карте север находится вверху и действительно горы же желтые, как на карте. На квартире он был в трактирщика и к себе часто приглашал кого-нибудь из товарищей, который решал ему задачи, а он за это угощал того пивом. За все пребывание в школе он не выучил наизусть ни одного стихотворения. Последние несколько лет он жил возле родителей и целыми днями слонялся без всякого дела по широкому двору фольварк.<br />Наименьшей в семье была Зюта. Это была еще молодая девушка с розовым лицом, усеяно было мелкие веснушками, с маленьким ртом, чуть задранным вверх носиком и расширенными, больше чем надо было, ноздрями. Училась она в Новоград-Волынском женской гимназии, а потому ходила в бордовой форменной платья с черным фартуком и низенькой бархатной шляпке с гимназическим значком. Дома она делала ничего, потому всю работу выполняла служанка, она же целыми днями просиживала в саду с книгой в руках.<br />И, наконец, старая дама. Невысокого роста, худощавая, с седыми волосами на голове и большими двумя передними зубами, которые делали ее лицо вытянутым вперед и придавали ему чего-то птичьего. Она всего на свете боялась, особенно крестьян, считая, что все они воры и разбойники.<br />Эта семейка жила неплохо. В своем обращении она имела три коровы, множество индеек, гусей, кур и уток. В хлеву всегда были откормленные свиньи. В начале каждого квартала этот господин получал от помещика Чарнецкий жалованье и так называемую «ординарию» в виде муки разных сортов, толку для свиней, фуража для скота и т.д., пользовался предоставленной ему квартире из четырех комнат и кухни, а также городом и садом. Все комнаты в доме были заставлены старинной мебелью, и в каждой из них на стенах было много фамильных портретов, а еще больше католических икон. И зимой в комнатах стоял запах каких-то засушенных цветов и трав.<br />Каждый праздника утром господин приказывал подавать лошадей, и тогда к открытой веранды подъезжала бричка, запряженная парой белых выездных лошадей. Впереди на высоком сиденье важно восседал неизменный кучер Яким. Из дома выходил кто-нибудь из семьи, садились в телегу и ехали за 18 верст в костел в городок Ушомир.<br />Эта семья ни с кем в деревне не дружила, считая себя выше всех. Иногда эти господа выезжали в гости где таких же, как сами, экономов соседних фольварков: на Дугу, Юзефовку, в Белку, а те, в свою очередь, приезжали к ним. Тогда устраивалась богатый ужин с вином и многими различными наливками. Насытившись как следует, гости группировались согласно пола, возраста, способностей, общности интересов и расходились по комнатам. Женщины чаще собирались в спальне и там обменивались новостями, в других комнатах молодежь играла в «факты», а мужчины - в карты. Просидев вечер над картами и выиграв или проиграв друг другу по несколько копеек, они, чувствуя большое удовольствие, разъезжались по домам.<br />Если же гости прибывали днем то прием их происходило на веранде, выходящей в сад. Тогда можно было видеть, как батраки (форнали), живших здесь же рядом во дворе фольварк в тесных и низких помещениях, проходя мимо господский дом, возвращали в сторону его худые загорелые истощены от ежедневного труда лица длинным, мрачным взглядом, чуть прижмурившись от злости глаза. Смотрели, как играли их господа.<br />Так проходили один за другим дни, полные заботы о том, если бы подольше поспать, лучше одеться, вкуснее поесть Такое паразитическая жизнь возможно было потому, что в руках этих, хотя и небольших, панков была власть над крестьянами, право над ними, в их руках был суд, за их спинами стояла полиция, армия, самодержавная власть царя.<br />Второй категорией сельских дармоедов был церковный причт: поп, дьякон, церковный староста, пономарь и просфорная.<br />Поп пользовался церковной полевой землей а количества сорок десятин. Жил со своей бездетной матушкой в большом деревянном доме со многими комнатами, с окрашенными снаружи стенами, окнами, дверями и фасадом. С обеих сторон дома были две стеклянные веранды, над которыми приветливо склонялись тяжелые плодоносячих дети старых фруктовых деревьев. Весь сад у дома был загорожен высоким забором, через который можно было увидеть, что делается внутри. Вокруг двора размещены были хозяйственные постройки: амбары, навесы, различные сараи, хлева для скота, а чуть поодаль стояли риги. В поповском хозяйстве было четыре коровы, молодняк, две пары лошадей, пара волов, много свиней и разной птицы. Вся эта живность доглядалася двумя служанками и батраком. Часть всей земли обрабатывалась своими средствами, остальные должны были обрабатывать верующие. Поп составлял определенный распорядок времени работ и тогда «паства» выходила к нему на выгон при весенних и летних полевых работ. Кроме того, каждая пара молодых, женились, тоже должны были отработать попу на поле один день во время жатвы, о чем он всегда и напоминал им перед венчанием.<br />Клуни, амбары трещали от хлеба, но продавать поп его не торопился. И только потом, когда у бедняков исчерпывались за зиму пищевые запасы и цена на хлеб росла, поп приглашал к себе покупателей, договаривался о цене и тогда подводы, нагруженные хлебом, валками уходили из поповского двора. Доходы от всех отраслей хозяйства, получаемое жалованье, прибыль из церкви и текущие поступления за различные обряды составляли за год кругленькую сумму, и присоединялась ежегодно к вкладу, который был в банке на личном счете попа.<br />Жизнь диакона, по сравнению с этим, было гораздо хуже. Хозяйство у него не ладилось, хотя ему пожаловано 10 десятин земли. Часть ее он обрабатывал своей парой волов, а большую часть отдавал исполу. В хозяйстве всегда была корова, а порой и две. Этот раб божий жил в церковном доме из трех комнат и с нетерпением ждал, чтобы кто-нибудь умер, родился, или женился. Материальное положение его затруднялось тем, что диякониця, будучи по своей натуре бесконечно щедрой, подарила своему сожителю - отцу Иакову - аж семь детей. Их надо было присмотреть, прокормить и одеть, поэтому любые сбережения у них отсутствовали и не всегда в праздничные дни можно было видеть эту пару человек хорошо одетыми.<br /> Alex473 Thu, 13 Jun 2013 22:33:05 +0400 //baza.vgd.ru/3/81533/p275897.htm#pp275897 //baza.vgd.ru/3/81533/p275897.htm#pp275897 VII<br />На общем фоне трудового и нищего сельского населения выделялось несколько семей-паразитов. Почетное место среди них занимала семья господина эконома. Долгое время в фольварк «Сушки» жил и правил эконом господин Мержиевский. Он принадлежал к тем служилых панков, которые стояли на самой низшей ступени барской иерархии, непосредственно жили в окружении крестьян и имели с ними определенные отношения и встречи. Крестьяне их считали своими ближайшими врагами.<br />Сам глава семьи - господин Генрих Мержиевский - был высокий, худой и костистый старик с большой головой, которая при ходьбе слегка покачивалась. Посреди красного лица сидел круглый, как картофелина, большой нос, под которым две стороны торчали редкие седые усы. Борода была бритая. По обе стороны глотки лохмотьями свисала мята старческая кожа, а вся затылок наискось и поперек была порезана глубокими и длинными морщинами. Небольшие кустики седых волос над глазами были остатками его бывших широких бровей. Глаза были немного навыкате и смотрели на каждого, как спрашивая: «Ну, чего тебе надо?" Взгляда этих глаз всего боялись крестьянские дети. Тимениця деда была лишена всякой растительности и блестела как колено. За это сушкивськи крестьяне прозвали его «лысый Туск». Чаще всего его можно было видеть одетым в серо-зеленый костюм и с синим фуражкой на голове. В руках всегда была грубая сучковатая палка, которая не раз ходила по крестьянским спинам за время многолетней службы господина эконома. Ежедневные встречи с крестьянами произвели в него своеобразные правила обращения с ними. Он не подпускал к себе близко крестьян и когда говорил, то речь его пересипалась многими поговорками и поговорки, которые он все равно употреблял при разговоре с мужчинами, девушкой или ребенком. Самой любимой поговорки его была: «Эх, ты, Дубители твою маму!»<br />Будучи болели, он в последнее десятилетие уже мало вмешивался в руководство фольварк, передав эти функции своей старшей дочери.<br />И<br />Это лицо звали «панна Теця». Пожилая, довольно полная, с широким красным лицом и серыми глазами она производила впечатление как минимум владельца колбасные, - так от нее пахло жиром. Она была замужем и свое седеющие волосы всегда зачесывала обратно без всякого Пробера и закручивала его там Куделько. Всю эту копну волос она прикрывала сверху платком, а в праздничные дни надевала глубокую шляпу какого-то дикого фасона. Все, кто был ближе к ней, знали ее как что мог сам за два дня съесть печеное свиное бедро. Теця была чрезвычайно энергичной. С тех пор она стала править фольварк, она никогда нее ездила в бричке, как другие важные эконом. В ее распоряжении был высокий белый жеребец, которого по приказу подводили к ней. Тогда она вылезала на него, садилась в мужское седло, натягивала левой рукой сообщений, правой смахивала арапником и галопом неслась на барский поле. Ее черная фигура на белом коне то появлялась, то исчезала между созревающие хлебами. Ей надо было побывать у жаток и сноповязалки, посмотреть, как идет работа у молотилки, надо было увидеться с Лановым и узнать, нет ли потраве и краж, посмотреть, как созревают по очереди следующие до уборки культуры. Такой маршрут всегда заканчивался кладовой, куда привозили под молотилки зерно, где его просушивали и млинкувалы. Везде Теця входила во все подробности производства, делала замечания, давала распоряжения. Каждый вечер к ней должен был появляться приказчик из видчиту, которому она давала наряд работ на следующий день.<br />Ненавидели Тецю крестьяне. Слишком уж часто плеть с высоты белого коня падала на плечи и головы девушек, парней, пастухов, которые, по мнению госпожи, в чем-либо провинившихся.<br />Самым старшим из сыновей был Люцьо. Рослый, полный, с немного косолапый ногами, обутыми в высокие хромовые сапоги, он считался старым кавалером. Ходили слухи, будто когда-то он сватался к барышень, но не имел в этом никакого успеха. Мешало ему то, что он был немного подслеповатый. В хозяйственные дела он не вмешивался, любил долго поспать и хорошо поесть. Особенно по вкусу ему был сладкий чай, который по традиции всегда пили в доме на полдник. К чаю Люцьо отрезал через всю буханку солидную перцийку, намазывал сверху толстым слоем масла, прикладывал его пластиками нарезанного сыра, поверх которого еще клал кусок копченой ветчины. Чтобы такой бутерброд укусить, нужно широко открывать рот, и когда он это делал, то видно нехорошие, редкие и желтые, как у старой лошади, зубы.<br /> Alex473 Thu, 13 Jun 2013 22:32:25 +0400 //baza.vgd.ru/3/81533/p275896.htm#pp275896 //baza.vgd.ru/3/81533/p275896.htm#pp275896 Пока баба переговорили с домашней хозяйкой все сельские новости, живот у больного начал синеть. Вскочила баба снимать горшка, и ничего не могла сделать. Сколько ни пыталась продвинуть пальцы из-под венца, чтобы сбросить - ничего не получалось. Пришлось ей, бедной, молотком разбивать горшка на животе у больного.<br />А вот рожу («рожей») бабы сжигали просто огнем. Для этого брали мокрый платок, клали его на пораженное место и на ней жгли маленькие пряди льняного волокна. При этом они утверждали, что обязательно нужно девять прядей льна и чтобы он загорался от той свечи, которая принесена была из церкви домой на «страсть».<br />Некоторые бабы лечили снадобьями. По целым дням летом ходили по дубравах, растениях и кустарниках, собирая зелья. Из одних обрывали листья и цветы, из вторых - семена, а в других выкапывали из земли корень. Дома все принесенное группировали в соответствии с типом болезни, после чего уже изготавливали различные препараты. Одно сушили на печи, второе сохло на солнце, третье наливали водкой, а четвертое растирали в порошок. Все это фармацевтический сокровище всегда сохранялся на полке, которая была за печью.<br />Коренными жителями села считались все, кто происходил от древних семей с фамилиями: Харченко, Супруненко, Кутиненко, Яценко, Гузенко, Мельниченко, Курилюк. Однако в селе никто никого не называл по фамилии, а всегда каждого называли по имени и уличном прозвищу, например, Семен «Баранов», Прокоп «Аршинов», Федор «Петухов». Эти прозвища имели столетнюю давность. «Аршин» назывались потому, что когда-то за барщины их предки были плотниками и всегда носили при себе деревянный аршин, которым мерили лесоматериал. «Серветника» называли тех, прадеды которых барщину отбывали изготовлением скатертей, которые по польские назывались «Сервет». Никиту Макаревича Харченко называют до сих пор «черкесом» потому, что когда-то во время работы в господском лесу ему разрубил руку шашкой объездчик-черкес, который был выписан господином с Кавказа для охраны его леса. Названия урочищ, а также поговорки имеют происхождение от различных древних событий. Часто от старых людей можно слышать - «Здесь порядок, как в Шлямари!». Понимать это надо так.<br />С расширением сельскохозяйственного производства в помещичьих имениях все большее значение приобретало ремесло. Специалистов-ремесленников польские паны привозили из Польши, им давали жилье и работу с соответствующей оплатой. Следовательно, в течение многих лет возникли целые поселки с польским населением. Так, вблизи Сушек образовалось село Зеленица, в котором жили поляки, работавшие в господской гуте, где производилось стекло. Когда в Нолици поднялось восстание против царского самодержавия в 1863 году, то оно распространилось на Белорусов и на наше Полесье. Начали собираться поляки из окрестных деревень в Зеленица, у которой находилось огромное, заросшее лозой непроходимое болото «Шлямар». Оно и было местом дислокации польских повстанцев. По ночам они ездили в близлежащих сел с польским населением и требовали, чтобы давали в армию по мужу со двора, или лошади, или деньги. Правительство узнал об этом и послал отряды казаков, которые разместились в Сушках, Белке и в соседних селах. Однако казаки не знали, где именно находились повстанцы. Однажды сушкивський крестьянин Харитон Олейник виз пустые бочки в смоляного завода, находившийся поблизости «Шлямара». Здесь его задержали поляки и держали у себя целую неделю. За это время насмотрелся на «порядки» в Шлямари. У повстанцев не было никакого согласия. Одни, чтобы идти отсюда в Польшу на соединение с большими силами повстанцев, другие советовали наступать на волость и захватить ее, третьи - набрать еще больше войска здесь на месте, а наиболее малодушные рекомендовали расходиться по домам. Каждый день в их лагере происходили ссоры и недоразумения. И когда, наконец, Харитонов удалось убежать от поляков, он рассказал казакам о месте их пребывания. Казаки собрались, окружили Шлямар и напали на них. Поляки отбивались, пока у них хватило пороха, после чего стали убегать. Отдельными группами: бежали они сушкивськимы полями в направлении леса, подгоняя друг друга возгласами: «Прендзей к лясу! Пся крев! ». А казаки вслед гнались верхом за ними. Прибежали поляки в лес, попали в него, а впереди - болото. Пришлось бежать прямо в него. Многие из них погубили здесь свои сапоги. Поэтому до сих пор то болото называют «Сапожник».<br />Кстати сказать, дед Харитон Олийнык очень здоровой и сильным человеком. Когда умерла его жена, он не захотел жить вдовцом и женился во второй раз. Ему тогда было уже 85 лет и несмотря на это, у второй женщины родились от него еще сын и дочь. Прожил дед свои 108 лет, ни разу не хворившы. Рослый, широкоплечий, с большой лысой головой он за свою жизнь не потерял ни одного зуба и никогда на зубах не чувствовал оскомины. Его близким соседям очень хотелось учесть деда. Долго просили его об этом, но дед все время отказывался. Однажды, когда дед был на мельнице, мужчины пообещали пропустить ему очередь, чтобы он стер свое зерно, только за то, чтобы он решился. Дед, наконец, согласился и стал на вес. Мельник быстренько положил гири и взвесил деда. Оказалось, что его вес составляет что-то чуть больше девяти пудов. В последнее время своей жизни дед до обеда косил овес со своим сыном Захаром и что-то заболел. Придя домой, приказал дед запрячь лошадей и привезти к нему двух замужних дочерей, чтобы с ними увидеться и попрощаться перед смертью. Пока привезли дочерей, - старик умер.<br />Вторым таким сильным в селе был дед Ворона. Рассказывают, что он занимался бортничеством и когда нужно было вытащить бревно улья на дерево, то он никогда не пользовался верстаттю, а просил только, чтобы ему крепче привязали жинню улья к спине. С ульем он взбирался на дерево, возвращался там и ставил его на заранее приготовленное место.<br />А вот с Антоном «Зинькачевим» была раз такое приключение. Возил как-то дед снопы вол с поля до тока. Переезжая через ров, фура погрязла и волы никак ее не могли вытащить. Дергал дед, дергал за Воловод, хлестал кнутом воли - ничего не помогало. Они и с места фуры двинуться не могут, а борозенний даже в воду уже лег, погрузившись. Тогда слез дед с фуры, вимикнув занозы из ярма и, освободив волов, сам запрягся ярмо.<br />Крепко опершись ногами в дно ручья, дед напьявся и медленно, шаг за шагом, вывоз фуру снопов на сухое место.<br /><br /> Alex473 Thu, 13 Jun 2013 22:31:13 +0400 //baza.vgd.ru/3/81533/p275895.htm#pp275895 //baza.vgd.ru/3/81533/p275895.htm#pp275895 Покрытая она была дерном с продухи посередине, через которую выходил дым. Осенние и зимние ночи здесь непрерывно горел костер, у которого грелись и курили трубки часовые. Стражу отходящих все население в порядковые очереди по два человека каждую ночь. Те, которые отбывали свое дежурство, приносили утром к соседям особый знак - кий с печатью волости. Каждый крестьянин по этому уже знал, что следующей ночью ему с соседом приходится очередь караулить. Круг церкви был постоянный платный сторож. Каждый раз во время метели он изредка ударял в «вартовницький» колокол, и те путники, по ночам часто блуждали вблизи, услышав звон, ехали на этот звук и попадали в деревню. В церковного сторожа был кий с церковной печатью.<br />В то время было много воров, особенно конокрадов, и поэтому часовые должны были всех проезжих расспрашивать, кто они такие, куда едут, откуда и зачем. Если, по мнению стражей, ответы были правдоподобными, тогда они открывали коворот и пропускали через село проезжих. В противном случае один из стражей шел в дом сотского и будил его. Иногда стражей проверял участковый стражник. В соседнем селе Белке долгое время находился худой, с закрученными усиками, стражник буханье. Под его наблюдением было несколько сел, в том числе и Сушки. У него был гнедой верховой конь, на котором он целыми днями рыскал по деревням. Всякий, кто издали замечал стражника, старался немедленно скрыться: или в чужом дворе, или под рекой, или даже присесть в ближайшие конопле. Причиной этому было то, что грубая и черная, как змея, плеть Бухан безжалостно шпарили каждого, кто попадался под злую руку этого «блюстителя порядка».<br /><br />VI<br />Об образовании и культуре населения никто не беспокоился. В селе впервые была построена церковно-приходская школа только в 1889 году. В ней сначала обучалось только шесть школьников. Это были: Гузенко Иван Тимофеевич, Гузенко Лукаш Иванович, Прохоренко Михаил Нестерович, Харченко Лукаш Харланович, Романенко Тимофей Гаврилович и Андрувенко Мария Ивановна. Первым учителем был дьяк Малишевский. Заведовал школой, как правило, поп (Захарович). Для соблюдения определенного порядка и дисциплины среди учеников принимались различные меры воздействия. Орудием этих мер зачастую была линейка и "квадратик". Ими били учеников по голове и ладонях. Если же под рукой у дьяка нужного на тот момент не было ничего, он хватал своими грубыми пальцами виновника за ухо и крепко крутил его во все стороны. Более непослушных ставили в угол на колени, подсыпав под них гороха или гречки. Наибольшей наказанием считалось стоять на коленях и держать в руках над головой четыре или пять грифельных досок. Ленивых к обучению оставляли после занятий в школе «без обеда», где они должны были к вечеру сидеть над книгой. Учили и разговаривали в школе на русском языке. Начиная со второй группы, изучали также и славянский язык. При изучении алфавита читали буквы целыми словами «аз, буки, веди, глаголь» и т.д. С школьников комплектовали церковный детский хор, который во время службы в церкви занимал место на хорах и пел почережно со взрослыми, что стояла на клиросе. Забавно было смотреть на маленьких учеников-хористов, которые с раскрытыми ртами слушали и наблюдали «служение» и в случае необходимости тоненькими голосами тянули - «Господи помилуй», «подай Господи!»<br />Никакой медицинской помощи населению никто не предоставлял. Крестьяне только слышали, что где-то в волости есть «хвершал». В связи с отсутствием соответствующих мер санитарии и гигиены населения страдало от многочисленных болезней и частых эпидемий. Почти в каждой семье была чесотка. Особенно она донимала детей, через нее не могли спать, всегда чесались и ходили с растопыренными на руках пальцами от раздраженного струпьев. Большая смертность среди детей была от скарлатины, дифтерии и кори. Среди взрослых было много пестрых от оспы, которая во время разгула эпидемии безжалостно клала свой специфический отпечаток на лицо каждого, кто болел ею. Тогда и названия были не такие, как сейчас. Распространенную теперь болезнь грипп тогда называли «сглаз», заворот кишок называли «завейна», малярию - «черт», воспаление легких - «подвой», грыжа - «грыжа» и т.д.<br />Все без исключения болезни брались лечить повивальные шептухи, которые уверяли о своей полной осведомленности в этом деле. По мнению этих сельских эскулапов, причины заболевания были разные, например: «из воды», «из ветра», от «предоставления». Но больше болезней, говорили, бывало «с глаз».<br />- В другой глаза такие плохие, что как только взглянет на кого, то и знай, что «сглазят» и человек должен заболеть, - говорили бабы.<br />- А вот, возьмем, ведьмы. У нас в селе есть несколько таких женщин. Так они же не только по ночам доят коров по чужим хлевах, но и хвори разные насылают, особенно та из них, «которая черная», - продолжали они.<br />Долгое время в селе обвиняли деда Иву Николаенко, который пас общественное стадо, в том, что через него по домам целыми ночами очень кричали маленькие дети. Стоит, говорили, пройти дед вечером по улице и заглянуть только с улице в окно дома, где есть маленький ребенок, как она моментально заливалась тяжелым криком. Утверждали, что этот дед «знал такое» и поэтому произносил на детей «кликуши».<br />Средства лечения у баб были разные. Чаще было шепот над больным молитв, которые складывались в соответствии с той или иной болезни. Придя к больному, баба садилась около него, клала на себя крестное знамение и, поглаживая рукой место боли, начинала потихоньку «виговоряты». После этого рекомендовала выпить ложку святой воды, которая всегда стояла в бутылочке в углу под образами и обещала, что все пройдет. А вот, например, «страх» у детей выкачивали куриным яичком. Больной ложился навзничь, баба брала сырое яйцо и, шепча молитву, качала его ладонью на груди больного. После того разбивала яйцо, источала его в чистый стакан и показывала:<br />- Видите, вон там которое мутное? Вот же тот страх, который вышел из больного. Теперь будет здоровы!<br />Если больной чувствовал боли в голове, тогда брали кусок воска и топили его на огне и выливали в миску с холодной водой, которую держали на голове больного. Воск в холодной воде быстро застывал, принимая различные причудливые формы. Рассматривая его, бабушка показывала:<br />- Разве не видите? Да вот же настоящая церковь из воска! Вот и «Кумпель» видно! Очень хорошо показал! Увидите, если завтра болезнь - как рукой снимет!<br />«Вдруг» бабы «отбирали» просто руками, перебирая пальцами все чисто внутренности в животе. Теперь в случае необходимости ставят банки, а потом банки в селе не было, то вместо них ставили небольшие горшочки. Однажды решила баба поставить такую «банка» на животе, у вас уж жаловался больной боли внутри. Зажег листок бумаги, она положила его в горшок, подождала пока он там хорошо разгорелся, тогда быстро перевернула горшка вверх дном и прижала к животу. С болью больной чувствовал, как что-то крепко тянуло его за живот и как вскоре половина внутренностей оказалась в горшке. Alex473 Thu, 13 Jun 2013 22:30:31 +0400 //baza.vgd.ru/3/81533/p275894.htm#pp275894 //baza.vgd.ru/3/81533/p275894.htm#pp275894 Лишенное любых установок и помощи сверху, село самостоятельно изыскивало мерах улучшения своего хозяйства: совершенствование орудий труда, улучшения плодородия почв, повышение продуктивности животноводства. И хотя крестьяне работали очень много и тяжело, интенсивность хозяйства росла очень медленно. Агротехника и наименьшая механизация сельского хозяйства отсутствовали. Крестьянин везде и все должен брать своим горбом.<br /><br />V<br />Сельский административный аппарат состоял из пяти человек, которых выбирали на востоке, а именно: сельского старосту, сотского и трех десятских - по одному из каждой улицы села. Выборы проводились на основе открытого шумного голосования. Особенно громко проводились выборы старосты. Еще за две недели до востока ежедневно в корчме каждый кандидат на должность старосты ставил магарычи своей группе избирателей, которые в день выборов должны были голосовать только за него. Всегда на такой сход приезжал с Бараш волостной старшина, который прежде знакомился с кандидатурами. Их зачастую было две. Они должны были соответствовать определенным требованиям, то есть: быть заможникамы, статными на вид, с красивыми расчесанными бородами, с не какая-нибудь физической силой. Грамотность не являлась обязательным требованием, потому что в то время грамотные крестьяне встречались чрезвычайно редко.<br />На сход приходили все женатые мужчины. Они делились на группы в соответствии с количеством кандидатов и с нетерпением ждали начала голосования. Впереди становились состоятельные («богатыри»), а уже за их спинами размещалась беднота. Сход конечно открывал старшина. Он говорил о том, что пора выбирать нового старосту и надо выбрать такого человека, который был бы во всех отношениях исправной, чтобы честно служила царю и обществу. И уже после того, как выставлены были кандидаты, (которых называли просто по имени), старшина позволял голосовать. Когда, например, кандидатами были Максим и Григорий, то каждая сторона выкрикивала погромче имя своего кандидата. Многоголосый крик раздавался по улицам села, далеко минуя оба ковороты и эхом отзываясь в соседнем лесу. Женщины, молодежь и дети цеплялись на воротах и частоколом, с интересом и удовольствием слушали неистовое «Григория-Максима», «Григория-Максима», «Григория-Максима!». Кричали, пока одна из сторон начинала сдавать. Первыми всегда отставали старики, которые очень быстро хрипло и своими часто беззубыми ртами теперь уже только шептали имя того, кто так щедро угощал их перед этим водкой. По дедами теряли голос другие и, когда уже четко было видно, что вторая сторона победила первую, старшина объявлял результаты голосования. Выбранный староста выходил к столу и благодарил общину за избрание. Здесь же ему старшина вручал печать и бронзовый нагрудный знак с надписью «Сельский староста». После этого несколько пар сильных рук подхватывали его и, высоко подбрасывая в воздух, «Гуталь». Наконец, высоко подняв над своими головами, избиратели держали его в воздухе до тех пор, пока он не называл то количество кварт водки, которую он сегодня ставит своим сторонникам.<br />Начинали расходиться: одни - с веселыми и радостными лицами спешили в трактир, вторые - потупившись, медленно плелись к своим дворам.<br />Соцкого и десятских на следующем собрании выбирали проще, хоть без магарычей не обходился. В селе введен было ночное дежурство по улицам, за выполнением которого следил сотский. Для этого против корчмы под рекой стояла «караулку» - сбитая из досок не может домик, не может хлев. Alex473 Thu, 13 Jun 2013 22:29:40 +0400 //baza.vgd.ru/3/81533/p275893.htm#pp275893 //baza.vgd.ru/3/81533/p275893.htm#pp275893 Было уже далеко за полночь, а в доме все еще гуляла молодежь. Никому не хотелось бросать этот веселый группа. И только когда последняя лучина, мелькнув желтым светом, погасала, и на месте огоньке теплилась лишь куча красного и угарного угля, тогда впопыхах все стали одеваться. Девушки хватали все свои принадлежности и быстро бежали домой. Ребята выходили на двор, закуривали и, обмениваясь впечатлениями проведенного вечера, медленно расходились.<br />Сины у каждого крестьянина не пустовали. Здесь стояла деревянная ступа с пестиком, жернова, висела упряжь на палки, в стене торчали топоры, а в углу стояли лопаты, тяпки и другие принадлежности.<br />Основное же богатство каждого хозяина находилось в кладовке. В ней помещались большие бодно. В одних хранилось зерно, другие были предназначены для одежды, а в других можно было видеть клубки пряжи, колодки полотна, ряда сушеных грибов, сухие фрукты и прочее. На протянутой через всю кладовую шесте висели кожухи, летники, свитки, платки, разноцветные юбки, пояса и кромки. Погребов крестьяне не строили. Картофель, овощи и молочные продукты хранились в низенькой, построенной в срубе из толстых брусьев, темном чулане, которая называлась Стебко.<br />Сельское хозяйство в то время мало полунатуральный характер. Все орудия было примитивным. Землю пахали сохами и деревянными плугами, волокли и боронили деревянными боронами, зерно сеяли вручную с лубяных коробки, зерно молотили цепами и ездили телеги на деревянных осях, в которые запрягалася пара волов. Основной рабочей скотом были волы. Их держать было легче чем лошадей, потому что вокруг села были для них огромные пространства пастбищ, а также лугов, где заготовлялось на зиму много сена. Позже, когда стала распространяться площадь пашни за счет раскорчеванных леса и больше уже сеяли овса, - тогда увеличилось и поголовье лошадей. В Габров и Сидоренко, которые считались самыми богатырями в деревне, было уже по 6-8 лошадей, которые выращивались главным образом на продажу. У зажиточных крестьян было по три-четыре коровы. Все они были какой-то полудикой породы. Доили их утром и вечером, потому стадо паслось целый день и далеко от деревни. Сколько было коров, столько кварт молока надаивала каждая хозяйка, остальные висисалы телята (их тогда не принято было отлучать). Держали также свиней, коз и овец.<br />Свиней осенью выгоняли в лес на желуди. Они там паслись ночевали и не наведывались домой, пока не выпадал снег. Тогда хозяева запрягали в сани волы или лошади и ехали в лес искать их. Некоторые из них так вгодовувалися осени, которые сразу же и кололи на сало.<br />В селе было две кузницы. Одна принадлежала Яценко Демидов, (Ковалеве), владельцем второй был Житницкий («горбатенький»). Была одна соломорезка с деревянным приводом в Кипнис Арка, был один поповский ветряк, мельником в котором работал еврей - Кипнис Нотель, а также было два водяных мельницы - Сидоренко Михаила и Кучера Антона («Столяров»). Рассказывают, что господин запретил держать водяные мельницы, потому что вроде вода в пруду размывала берега барской земли, находящейся на другой стороне реки. В селе были плотники, столяры, бондари, каменщики. В каждой семье изготовляли полотно, сукно (которое валили ручных Валюша), производили шкуры на кожухи и сыромятной кожи на доспехи.<br /> Alex473 Thu, 13 Jun 2013 22:29:00 +0400 //baza.vgd.ru/3/81533/p275892.htm#pp275892 //baza.vgd.ru/3/81533/p275892.htm#pp275892 Комната шинкарки обставлена была бедно. Кроме небольшого столика и шкафа здесь стояли два деревянных кровати, на которых в полном беспорядке валялось много подушек, одеял, перин, различных покрывал и еще каких-то постельных принадлежностей, в целом носили название «бебехи». Эта комната никогда не проветривалась и поэтому всегда стоял резкий запах лука, сельди и немытых пеленок.<br />Корчма на повитку 90-х годов сгорела. Рассказывают, что однажды темной осенней ночи ее подожгли сами пьяницы, задолжав перед этим шинкарци много денег за выпитый водку. В 1896 году на том же месте помещик построил шкальные, в которой начала продаваться казенная водка. Царь и попу нужно было спаивать народ, высасывать из него последние деньги.<br /><br />ИV<br />Все дома в деревне были построены по одному образцу. Под одной крышей находилась изба, сени и кладовая. В каждом доме было по четыре окна. Двери делали низкие и каждый раз высокой и среднего роста человеку приходилось нагибаться, чтобы не стукнуться лбом о приголовач грубого косяку. Но зайдем внутрь дома.<br />Переступив порог сенных дверей, мы попадаем в темные сени. Пошарив рукой по стене и найдя защелки, открываем домашние двери и заходим в полутемную без пола дом. Обстановка внутри каждого сельского дома была почти одинакова. Слева от двери стоит огромная печь, которая занимает почти четверть всей дома. Зимними ночами на ней спят 4-5 человек. Рядом с печью построен пол, на котором размещаются те, которым не хватило места. Над полом прикреплена круглая, гладкая «жердь». На ней вешают верхнюю одежду. На стене под потолком находится широкая, грубая полка, на которой всегда зимуют венки лука - севка и узелки с огородным семенами, лежат клубки пряжи, стоят коробке различных размеров со всяким мелочью и детскими вещами. Вдоль других двух стен тянутся скамьи для сидения. Они соединяются в углу на углу. На этом почетном месте стоит Пикни бочка. Здесь же под потолком размещены образы (иконы) различной давности и размеров. В ряды приставлен стол, покрытый полотняной скатертью, один конец которой прикрывает лежащий на столе хлеб, соль и нож с деревянной колодкой. Соль содержится в большом, долбаный деревянной солонки, что чаще всего изготавливается из круглого березового оземка. На конце скамьи ближе к выходной двери стоит деревянное ведро с водой, на котором висит деревянный ковш. Здесь же рядом прикреплен к стене мисник, на полках которого стоят торчком разрисованные глиняные миски, различных размеров кувшины и лежат деревянные ложки. Отдельно на гвоздевые висит половник. В углу у печки, в так называемом «коцюбнику», стоят ухваты, чеплея, кочерга и плотный умный пестик, которым в ведре толкут свиньям вареный картофель ».<br />Вечером дом освещалась лучиной. Для этого в потолке посреди комнаты проризувався отверстие, от которого наружу выводился дымоход. Вниз же от потолка спускался обмазанный глиной, с двумя деревянными обручами внутри, дерюжными мешок имел форму усеченного конуса. К нижнему (широкого) конца его подвешивалась на крючках выкована в кузнице с обручное железа решетка. На нее клали несколько мелко нарубленных лучок и зажигали их. Эта система освещения называлась посвиткою. От нее на весь дом распространялось красноватый свет, и в некоторой степени даже теплое. Долгими зимними вечерами вся семья садилась вокруг нее с какой-нибудь работой. Женщины чаще пряли, шили и вышивали.<br />В селе было также принято собираться зимними вечерами и нескольким соседским девушкам в одну какую-то дом. Для этого выбирали дом вдовы или девочек-сирот. Поужинав дома, каждая девушка брала с собой коловоротку, гребень, гребенку, пряжу льна, днище и приходили сюда. Здесь все размещались вокруг посвиткы.<br />Завертелись, загудели колеса коловороток, задергали искусные девичьи пальцы бородки мичок, запрыгали на побеленных стенах дома мерцающие тени. Поговорив немного о сельских новостях, девушки тихонько заводили свою любимую песню. Вскоре слышался топот улице. Улыбались девочки, переглянувшись между собой. Громко разговаривая, ввалювався в дом вместе с морозным воздухом толпа ребят. Вежливо поздоровавшись с девушками, они садились на скамьях. Сразу же начались шутки, остроты, смех, и крики. Все ближе подсовываются огню ребята. Вот один словно невзначай коснулся ногой колеса, и уже остановилась коловоротка. Второй бросил пучок пакли на ральця и начала виплутуваты йога девушка, смеясь и ругая шутку парня. Где ни возьмись, бренькнула балалайка и быстро, догоняя друг друга, зазвенели в воздухе отрывистые звуки польки-дрибнушкы,<br />Кто-то уж коловороткы поставил в угол дома, чтобы было больше места. Кто-то зачерпнул Корцем воды, полил ее на пол (все тем меньше пыли будет!), И закружились пары, лихо выстукивая ногами быстрый такт веселой польки. От порожденного танцами движения воздуха зарябило пламя лучины и седой дымок, не попадая в отверстие лучника, шатаясь, поплыл узкими стичкамы по дому. Воздух наполнялся запахом человеческого пота и распаренной лучины.<br />Один танец менялся другим. Все словно торопились догнать что-то упущенное. Так хотелось каждому хоть в этом танце забыться от окружающей серого, нищего и скучной жизни!<br />Бывало во время танца, какая-нибудь пара, кружась, направлялась к двери и, быстро открыв их, мгновенно исчезала в темноте холодных сеней. Здесь один они садились на скамейке и, крепко обнявшись, взволнованными голосами долго шептали друг другу теплые и искренние слова дружбы и любви ...<br /> Alex473 Thu, 13 Jun 2013 22:27:56 +0400 //baza.vgd.ru/3/81533/p275891.htm#pp275891 //baza.vgd.ru/3/81533/p275891.htm#pp275891 Резким контрастом к стандартности крестьянских возбудителей были большие и просторные здания попа, двор которого находился тут же на «Слободе» по левую сторону дороги. Против усадьбы попа река поворачивала чуть правее, что позволило строить дома дальше уже и по другую сторону дороги. Вблизи попа жил пономарь и дьяк. За ними снова тянулись крестьянские дома до корчмы, которая содержалась в центре села, как раз против фольварк, который был за рекой. Здесь и заканчивалась «Слобода». В этом же направлении по корчмой начиналась улица «Уголок», состоящая из одинаковых крестьянских дворов и заканчивалась недалеко вторым коворотом. Третья улица называлась «Заречье». Она начиналась с фольварк и тянулась в направлении села Белки вдоль второго (левого) берега реки. Конец этой улице называли «Руднею».<br />Корчма отличалась от крестьянских домов не только своей величиной и крышей с теса, но и упитанной вьижджою воротами и высоким плотным забором, что вокруг охватывал все широкий двор. Здесь же был и заезд для ночлижникив. В корчме торговала вдова шинкарка, жившей в ней с тремя маленькими детьми. Дом состоял из трех комнат: одной - большой, где принимались простые клиенты, второй-меньшей, предназначенной для более знатных людей, и третьей - где жила семья шинкарки. В большой комнате более двух стен стояли скамьи для сидения и два стола (из них один, больший, стоял в углу), а также стояли два длинных скамейки. У стены против печи с плитой стояли крестовинах из коротких брусков две бочки с водкой. Она мерялась медными без ушек кружками разных размеров: кварта, полкварты, форточка, бычок. Когда шинкарка мерила водку, то кружку принимала рукой так, чтобы большой палец опускался внутрь кружки и хотя она доверху наполнялась водкой, шинкарка каждый раз недодавали водки столько, сколько места занимал ее палец. Выгоднее было продавать водку, меряя ее «бычком». Поползновений водка выливалась в медные кружки с ручками и подавалась клиентам. Кружки стояли на столике, который вместе с бочками и местом сидения шинкарки отгорожен был невысокой деревянной стойкой. Кварта водки тогда стоила 20 копеек. Закуской к ней чаще всего были сельди, которых преимущественно покупали путевые люди. Местные же пьяницы, которые почти ежедневно здесь просиживали, скупились на закуску и приносили ее из дома в карманах. А баба Габриха и баба Яциха, которые никак не могли обойтись без водки, тоже ежедневно приносили закуску для пьяниц-мужчин, которые за это наливали им по рюмке. И часто можно было видеть как баба Яциха вытаскивала из голой пазухи ни во что не завернутые вареники с сыром, лук с стерирьям, хлеб, а баба Габриха заходила с другой стороны и преподаватель ¬ дала на стол сырые яйца, огурцы и пончики, что были посмачени маслом с чесноком. Голодные мужчины набрасывались на принесенную еду и щедро угощали своих благотворительниц. Завязывалась искренний разговор, каждый раз становилось веселее.<br /> Alex473 Thu, 13 Jun 2013 22:27:09 +0400