Всероссийское Генеалогическое Древо

Генеалогическая база знаний: персоны, фамилии, хроника

База содержит фамильные списки, перечни населенных пунктов, статьи, биографии, контакты генеалогов и многое другое. Вы можете использовать ее как отправную точку в своих генеалогических исследованиях. Информация постоянно пополняется материалами из открытых источников. Раньше посетители могли самостоятельно пополнять базу сведениями о своих родственниках, но сейчас эта возможность закрыта. База доступна только в режиме чтения. Все обновления производятся на форуме.

КОРНИ И ВЕТКИ


Автобиографический очерк автора об известных ему предках из рода Стефановичей: прадеда, деда, отца и матери

Генеалогическая база знаний: персоны, фамилии, хроника »   Статьи »   КОРНИ И ВЕТКИ
RSS
Автор статьи: Эрнест Стефанович
Первоисточник: Всероссийское Генеалогическое Древо
Страницы: 1 2 3 4 5 #


"Я помню тот Ванинский порт и вид парохода угрюмый…"
Среди заключенных было немало уголовников разных "мастей". "Опера" ("кумовья") помечали в формулярах: В – вор в законе, С – сука, З – зверь, РЛП – работяга, ломом подпоясанный, ОНЛ – один на льдине, отчаюга, волк, КШ – красная шапочка, МНП – мужик, попавший по несчастью...
На воле многие из них имели точную специализацию: мокрушники – убийцы; марвихеры, трясуны, писаки, щипачи – карманники; блиноделы – фальшивомонетчики; фармазоны – продавцы стеклянных "бриллиантов"; паханы – скупщики краденного; огольцы – дачные ворюги...
Рецидивисты, убийцы, грабители вскоре стали хозяевами на пароходе. "Ботали по фене", то и дело слышалось: "Припа-а-рю-ю!", "За падло!", "Не кассайсся, ты, шахтер!". Отбирали у политических самые необходимые вещи, продовольственные пайки, с помощью "пера" "на брудершафт чистили зубы" – сводили между собой счеты.
"Я не мужик уже,– рецидивист. За мной тюрьма, как пашня за колхозом. Не выйдет из меня уж тракторист. Пахать уже нельзя, а сеять поздно".
Оказалось, все уголовники делились на касты: блатные; козлы (суки, ссученные) с красной повязкой (косяком); мужики; петухи (опущенные, обиженные, пидары); чушки (неприкасаемые); шестерки, шерстяные (прислужники); шныри (уборщики, козлы последнего разбора, ютившиеся под нарами или возле параши). Зоны были "черными", где правили блатные, и "красные", где главенствовали козлы.
В колымском лагере была черная зона. Блатных назначали "буграми" – бригадирами, командирами отрядов, они зани¬мали лучшие места в бараках, диктовали правила внутреннего пове¬дения, когда ничего не прощается, нет – "нечаянно", а "правильные" понятия – больше, чем закон. К примеру, пусть медведь работает: у него четыре лапы!
Отца сунули "на больничку", где были и блатные, которые "косили", и мужики, которых они подрезали. Из последних одного привели с зашитыми дратвой губами. Когда температура спала, перегнали в поселок Мякит, не в слабосилку, а вывели работать наравне со всеми.
"Утром репродуктор проорет: "Выходи, паскуды, на развод!". Минус сорок семь. Крохотуля друг валится совсем…"
Приходилось выполнять разную работу, но основная и самая тяжелая – добыча золота. В лютый мороз надо было кайлом сбивать верхний слой торфа, добираясь до сухого песка, или ковырять промытую драгой ледяную жижу, или катать тачки с породой.
"Так продолжалось до осени 1941года, – вспоминал отец Эрнеста. – Люди умирали, как мухи, особенно в холода. Случались само¬убийства. Покончить с собой решались те, для кого и после отбы¬тия срока путь домой был закрыт. Я был приговорен к шести го¬дам, а отбыл десять. Когда 30 октября прошло шесть, хотел напом¬нить, но друзья отсоветовали: "Даже не думай. Собе¬рется "тройка" для пересмотра дела и "вклеит" дополнительно лет десять, а то и все пятнадцать". Многие ежегодно так и поздравляли друг друга... с новым годом!"
Началась Великая Отечественная. 20 сентября возле хутора Шейки была расстреляна гитлеровцами группа активистов, среди них – председатель Гольшанского сельсовета, дед Эрнеста, Филипп Иванович Стефанович с младшим сыном Владимиром.
А в лагеря приток уголовников почти пре¬кратился: теперь их отправляли в штрафные батальоны и дивизии прорыва. Политических туда не брали. В Колымлаге не хватало рабочих рук. Стали обращать внимание и на "доходяг", увеличили им пайки. Для работающих поя¬вились "премиальные блюда". Зэков разделили по армейскому принципу: взвод, рота, батальон.
Но режим оставили прежним: где бы кто ни работал днем, на ночь всех обязательно возвращали в ла¬гпункт. Все-таки, социализм – это советская власть плюс электрификация всей... колючей проволоки.
Вновь весна наступила, но зона, как зона:
За колонною строят вторую колонну,
И мотается срок заунывным куплетом
Одинаково, черт, что зимою, что летом.
Эх, зона, зона, не сахар ты, зона.
И накаркала ж черная злая ворона.
От поверки к поверке, от драки до драки
Ветер воет тоскливо да лают собаки… А. Каре. "Зона"
После Бериевской амнистии поубавилось уголовников, появились выходные дни и праздники по революцион¬ным датам. Вечерами друзья собирались на посиделки. Если раньше каждый видел в собеседнике "подсадного", то теперь все больше проявлялось доверие друг к другу. Люди с удовольствием собирались на разрешенные лагер¬ными властями встречи, рассказывали, шутили.
Отцу повезло: перевели каптенармусом в поселок Берелех, где он стал культорганизатором, руководил художественной самодеятель¬ностью.
Пели: "Сталин – наша слава боевая, Сталин – нашей юности полет. С песнями, борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идет". Хотелось, идя за "Усачом" и "Гуталином", петь нечто другое, то, что написал законный прошляк Юз Алешковский:
Товарищ Сталин, вы большой ученый –
В языкознанье знаете вы толк,
А я простой советский заключенный,
И мне товарищ – серый брянский волк.
За что сижу, воистину, не знаю,
Но прокуроры, видимо, правы,
Сижу я нынче в Магаданском крае,
Где никогда не сиживали вы.
В чужих грехах мы сходу сознавались,
Этапом шли навстречу злой судьбе,
Мы верили вам так, товарищ Сталин,
Как, может быть, не верили себе.
Итак, сижу я в Магаданском крае,
Где конвоиры, словно псы, грубы,
Я это все, конечно, понимаю,
Как обостренье классовой борьбы.
То дождь, то снег, то мошкара над нами,
А мы в тайге с утра и до утра,
Вожди из искры разводили пламя –
Спасибо вам, я греюсь у костра.
Вы снитесь нам, когда в партийной кепке
И в кителе идете на парад,
Мы рубим лес по-сталински, а щепки,
А щепки во все стороны летят.
Мы наш нелегкий крест несем задаром
Морозом дымным и в тоске дождей,
Мы, как деревья, валимся на нары,
Не ведая бессонницы вождей.
Вчера мы хоронили двух марксистов,
Тела одели ярким кумачом,
Один из них был правым уклонистом,
Другой, как оказалось, ни при чем.
Он перед тем, как навсегда скончаться,
Нам завещал последние слова,
Велел в евоном деле разобраться
И тихо вскрикнул: "Сталин – голова!"
Дымите тыщу лет, товарищ Сталин,
И пусть в тайге придется сдохнуть мне,
Я верю: будет чугуна и стали
На душу населения вполне.
Как говорится: "Да как он смел... умен и дальновиден".
Долгожданная справка об освобождении была выдана только в апреле 1946 года. Но на "большую землю" не отпускали. Предложили работу бухгалтера "по вольному найму до особого распоряжения" в конторе "Колымснаба", входящего в систему Строительства Дальнего Севера.
Другая справка – о реабилитации – появилась лишь 21 июля 1956-го: "Справка. Приговор военного трибунала Белорусского военного округа от 11 августа 1936 г. и определение Военной колле¬гии от 14 сентября 1936 года в отношении СТЕФАНОВИЧА А. Ф. по вновь открывшимся обстоятельствам отменены, и дело за отсутст¬вием состава преступления прекращено.
Председательствующий судебного состава Военной коллегии Верховного суда СССР генерал-майор юстиции Степанов".
В это время отец уже жил в Ошмянах в половине деревянного домика вместе с новой женой и усыновленным ее сыном от первого брака, которых привез сюда из Магадана. Работал главбухом артели, преподавателем сельхозшколы, старшим бухгалтером учебно-опытного хозяйства и школы механизации.
Вскоре его восстановили в партии с прежним стажем, все сбережения отдал на членские взносы за более чем двадцать лет. В 1957 году решением бюро Ошмянского РК КПБ перевели заведующим отделом райгазеты "Знамя свободы".

* * *
Мама Прасковья Аверьяновна родилась в деревне Ивановка Москаленского района Омской области. Окончила семилетнюю школу. Работала продавцом сельского потребительского общества в системе ОМЦЕРАБКООПа.
В 1931-м вышла замуж за отца, которого в следующем году направили на работу в Борисов. Первенец-дочь умерла, вторым родился сын Эрик.
С начала 1935 года мама отнесла Эрку в ясли, стала заведовать детским отделением городской библиотеки. После ареста отца следователи и другие доброжелатели убедили в необходимости развода с "врагом народа" в интересах будущего, своего и ребенка. Развелась, уехала обратно в Омск, где жили три ее сестры, и "укрылась" в новом браке.
Здесь, до рождения сводного Эркиного брата Бориса, также работала библиотекарем. В войну вспомнила первую профессию, нашла справки, устроилась продавцом магазина Омгорпищеторга. Поработать удалось лишь полгода, уволили по сокращению штатов. Только после войны приняли опять продавцом, а с окончанием курсов повышения квалификации в 1947-м стала завмагом.
Отец раза два писал маме с Колымы. Мама, когда отчима не было дома, заводила патефон, читала письма, плакала. "Скучаю, скучаю, скучаю. Письмо получил, как три дня. Скучаю и не забываю, и не забывай ты меня. Родная, осталось немного: три четверти уж позади. Коль я не увижу родного порога, умру, ты сынишку расти!"
Эрик помнил, как мама читала строчки, предназначавшиеся ему, и он отвечал под ее диктовку: "Живу хорошо. Мне купили лисапед..." Мама исправляла – "велосипед" и т. д. В феврале 1949-го получили известие, что отец проездом на родину будет в Омске.
Морозным вечером мама и Эрка пошли по льду Иртыша на вокзал. Держались наезженной днем колеи, которую уже начали скрывать переметы. Привычное дело, всегда так ходили то ли в цирк, то ли в театр, а в последнюю зиму Эр сам не раз бегал в техникум, если утром просыпал на пригородную "ветку".
Встретили отца, в черной дохе, маленького и энергичного, похожего на свою фотокарточку, и определили к сестре матери Оле. Эрик, ростом уже с отца, был одарен всей одеждой, включая теплую, с его плеча. Но теплых чувств, кроме простой благодарности, как-то не обнаруживалось.
Другое дело – мать. Жила она с отчимом плохо, он и пил, и бил, и материл ее, не стесняясь троих детей. Поэтому, когда в застолье отец предложил ей "сойтись", согласилась. Они долго обсуждали детали, потом еще несколько раз встречались.
Наконец, Эра посвятили в план общих действий: отец немедленно выезжал в Москву, где должен был уволиться из системы, а потом выехать в Ошмяны, а мама должна была развестись с отчимом, оставив ему сына Бориса, и ждать вызова, чтобы с Эриком и дочкой Ларисой отправиться туда же.
Он уехал, мама развелась, уволилась с работы и переехала к сестре. Но вызова все не было и не было. Не известно, как – через белорусских родственников ли отца, через МВД ли, но только к середине лета мама узнала, что отец, оказывается, жил в Магадане с вдовой товарища по несчастью Пелагеей Геллер. Та с маленьким сыном от первого брака Виталием приехала в Москву вслед за отцом, который, ожидая ее, два месяца работал бухгалтером в Мосминводторге. Они встретились, после чего вместе отправились в Ошмяны.


Страницы: 1 2 3 4 5 #

Текущий рейтинг темы: Нет



Услуги частных генеалогов или генеалогических агентств ищите в соответствующих разделах сайта